Кино-Театр.ру
МЕНЮ
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру

История кино >>

«— Два шестьдесят — за этого шпрота-переростка?
— Что вы, мадам, всего два шестьдесят за этого кандидата в осетрины!»
В. Маяковский. «Клоп»

Разноголосицей в этом духе встречают киноведы так называемый «средний фильм». Ежегодно мы выделяем шесть-восемь картин и говорим о них красивые слова: «вклад», «свершение», «достижение». Собственно, когда речь идет о киноискусстве, имеются в виду как раз эти самые фильмы. Все остальное, в больше! или меньшей степени,— репертуар. Пять-шесть наихудших его представителей привлекают взгляд взыскательной общественности, и рядом с этикеткой «неудача» возникают эпитеты «обидная», «бесславная», «бесспорная», «закономерная». А между неудачами и достижениями остается ничейная земля величиной в добрую сотню фильмов. Увы, даже специальная пресса далеко не каждому способна уделить внимание.
Практически три четверти сегодняшнего прокатного фонда для киноведения — белое пятно, джунгли, и тропинки там едва-едва протаптываются. Пусть эта область заселена недоискусством — все равно ее надо исследовать. Тут нашлась бы работа и психологу, и социологу, и экономисту, и искусствоведу.
Ан нет. Занятые высоким искусством, все мы редко задумываемся о праве гражданства этого самого «среднего фильма». Он оказывается у нас как бы вне закона.
По распространенному предрассудку, ежегодно на стапеля киностудий закладываются 100 — 120 шедевров, один к одному, как огурчики. С течением времени открывается, что шедевры не состоялись.
Рано утром (1965)
Там режиссер подвел, там сценарий путем доделок и доработок довели до полной непригодности, там сказались неблагоприятные производственные, природные или климатические условия. Лишь в двух случаях из десяти происходит запланированное попадание в десятку. Остальные по закону рассеивания разбиваются на классы: хороший фильм, не совсем хороший, весьма посредственный, ужасный («обидная», «бесспорная», «закономерная» неудача).
«Средний фильм», по этой теории, оказывается недополучившимся шедевром, кандидатом в осетрины. Я слышал даже рассуждения на тему, как вообще избавиться от «среднего фильма». Товарищ предлагал ряд далеко идущих мер: призвать в кинематограф широкий поток добровольцев, в кратчайший срок обучить их дефицитным профессиям, провести несколько трудных конкурсов с отсевом менее подготовленных в профессиональном смысле кандидатов, перетряхнуть сценарно-редакторские коллегии, укомплектовав их сплошь писателями и драматургами, обновить все студийное оборудование по последнему слову техники и так далее. Расходы, конечно, будут велики, но зато и результаты обещают стать грандиозными. Шутка ли — ежегодно снимать урожай в сто шедевров! Золото международных призов вкупе с энергией «Совэкспорт-фильма» обещают в короткий срок возместить любые затраты.
Только это, разумеется, волюнтаризм. «Средний фильм» неискореним. И искоренять его не надо. Напротив, надо холить, нежить «средний фильм». Вести борьбу против плохого «среднего фильма» за хороший, прекрасный, я бы сказал — за блестящий «средний фильм».
В свое время Виссарион Григорьевич Белинский отмечал, что литература славна не только талантами первой величины, но и, как он выразился, «средними талантами». Талантов первой величины в русской литературе он находил не менее, чем во французской. Что же касается «средних», то здесь французы намного опережали нас. А ведь «средний» талант упрочивает завоевания «большого», размножает их, делает достоянием самой широкой аудитории.
В сегодняшней зарубежной кинематографии повелось отличать «мастера», «профессионала» от «художника», «автора», «поэта». И мастер бывает горд тем, что он мастер, и не считает зазорным ставить комедию, вестерн, детектив, ревю, фантастический фильм.
В нашем кино — все поэты. Самый заскорузлый ремесленник по гроб жизни обидится, если вы так и назовете его. Вот и получается, что нам неведомо понятие «хороший средний фильм». При современной технике кинематографической мимикрии разве так уж трудно замаскировать свое детище под неполучившийся шедевр?
Немножко философии на пустом месте, немножко морально-этических абстракций да побольше приемов из арсенала «современного кино»: стоп- кадры, ретроспекции, «рваный» сюжет...
И дело сделано: «Я уже не шпрот-переросток. Я — кандидат в осетрины».
При этом отметьте, что замаскированный таким образом «средний фильм», не становясь «большим», в то же время теряет способность выполнять свою прямую функцию. Он и не то и не се. От межеумочности нашего «среднего фильма» — многие беды кинорепертуара.
Если б было у нас в моде присуждать премии худшему фильму года, в 1965 году ее, наверное, получило бы детище Алма-Атинской студии под названием «Там, где цветут эдельвейсы». Пресса встретила картину колючими репликами. Рецензенты напропалую изощрялись в иронии. И все же, получив третью категорию, фильм вышел на всесоюзный экран и был показан по телевидению.
Там, где цветут эдельвейсы (1965)
Это типичный приключенческий фильм, какие нужны и каких у нас мало. Действие происходит на пограничной заставе, несколько сот метров отдано гонке за шпионом. Но поглядите, как пыжится этот фильм, как приподымается на цыпочках, как тщится выглядеть чем-то внушительнее обычной приключенческой беллетристики.
Это не просто рассказ о погранзаставе — это рассказ о буднях ее, о тех минутах, в которые будто бы ничего не происходит... Случай занес в горы столичную журналистку. Человек порывистый и восторженный, она во всем ищет повод для патетики. «Выпьем за ветер!» — восклицает она, подымая бокал в новогоднюю ночь.
«Ветер в лицо», «счастье трудных дорог», «романтика суровых будней» — это все из одной обоймы. Лейтенант Павлов, начальник заставы, разъясняет экзальтированной корреспондентке, что ветер, непогода — первые враги пограничника, а друзья его — покой, тишина. Что ж, тишина — так тишина. Иному и тишина — повод для патетики. «Выпьем за тишину! — восклицает энтузиастка.— За тех, кто умеет ее слушать».
Это и есть основная мысль фильма — тишина, заряженная ЧП. Быт, в который облечена героика.
Казалось бы, благородное намерение. Откуда же унылый сарказм рецензентов?
Мне думается, что в «Эдельвейсе» были блестящим образом спародированы высокие тезисы о «драматизме подробностей», о «разноименно заряженных деталях», о «разности потенциалов».
Инструментарий фильма без интриги был использован здесь для реализации приключенческой фабулы — как это ни парадоксально.
Обыденность, заполнившая на три четверти фильм, была обыденностью в самом полном смысле этого слова. Занятия, стрельбища, читка уставов, белье на веревке, тетя Дуня, колдующая над борщом. И лейтенант Павлов, за прозаичной внешностью хранящий, по мысли авторов, горячее сердце,— не «вроде бы», а в самом деле, — скучный, сухой и дидактичный человек. И жена его, долгое время, по воле сценаристов, не понимавшая важности работы мужа, действительно, а не только «на первый взгляд»,— мещанка и эгоистка. Выпускница мединститута, она не знает, чем заняться на заставе, где никто никогда не болеет. «Ты даже на стрельбища меня не пускаешь!» — кричит она мужу, осоловев от тоски. Так сказать — хлеба и стрельбищ...
Этот фильм получился плохим «средним фильмом» потому, что элементарную мысль нам изложили как откровение, в интонации крайнего глубокомыслия.
Есть, на мой взгляд, несколько причин, в силу которых мимикрия, всегда свойственная беллетристике, в нашем сегодняшнем кинематографе расцвела поистине махровым цветом.
Первая, объективная причина состоит в том, что масштаб наших оценок год от года меняется. Вспомните, как спорили мы в свое время о фильмах «Испытание верности» и «Урок жизни». Их упоенно хвалили, их гневно порицали, а в редакции, как повелось испокон, шли письма о «поклепе на нашу действительность». Пересмотрите эти фильмы сегодня — вы удивитесь их наивности. Или нашей нынешней зрелости. Это ведь в данном случае одно и то же. Вы увидите, что это беллетристика — не более. Через нее лежал путь к большому искусству. Сегодня, когда критерии стали иными, мы по старой памяти завышаем беллетристике ее трудовой балл. Мы не научились судить о ней по ее собственным законам.

В свое время в отзывах о фильме «Я шагаю по Москве» нет-нет да и мелькала нотка тревоги: полноте, как-то несерьезно все это... Какие вопросы ставит картина? Какие проблемы решает?.. И невдомек было засомневавшемуся рецензенту, что перед ним типичная беллетристика — с ее собственным уровнем вопросов и ответов. Причем беллетристика высокого уровня. Хороший ее образец.
Но чаще бывают противоположные казусы — вроде штыковой атаки на «Королеву «Шантэклера», под артприкрытием громких имен Буньюэля, Довженко и Куросавы. Не надо бы этого. Не надо ставить себя в неловкое положение. Водевиль плох не потому, что существует Шекспир. Водевиль, если он плох, то потому, что есть хорошие водевили.
Впрочем, это еще полбеды. Страшнее другой наш недуг — я бы назвал его инфляцией добрых намерений. Когда злободневность принимают за актуальность, мину глубокомыслия — за значительность темы, а кукиш в кармане — за пафос правды-матки.
Мой приятель, кинокритик, как-то сокрушался чуть не до слез: «Картина, конечно, беспомощная и дилетантская. Но, знаешь, там есть одна смелая мысль... Как же я буду ее ругать?»
А один режиссер, по слухам, даже спас свое детище от критического разноса, распустив слух, что на просмотре в Главке один из начальников хмурился, кто-то другой зловеще сказал: «М-да...», а третий даже ушел, не дождавшись конца. Доброхоты-рецензенты ринулись на баррикады: скрупулезным анализом было установлено родство упомянутого шедевра с поэтикой Бергмана и, кажется, Антониони. Сегодня энтузиасты не любят вспоминать о той поре: картина, как ни крути, была дрянная.
А вот еще случай. Журналист Ю. Полухин пpожил долгое время на далеком таежном строительстве, печатал хорошие очерки. Потом собрал их воедино и с помощью драматурга Н. Фигуровского написал сценарий, в меру драматичный, в меру «клочковатый». Режиссер Сааков поставил этот сценарий, проявив определенный вкус к «мягким», ненавязчивым мизансценам, к плавному монтажу, к лишенной эффектов, как бы естественной актерской работе. Оператор Н. Васильев снял фильм в стиле самой непритязательной хроники. Короче, все поработали всерьез.
Но стоит задаться вопросом: было ли в самом замысле основание для подобной кинематографической солидности? Не был ли этот замысел гораздо проще, беллетристичнее?
Итак, «Три времени года». Два полюса конфликта: начальник строительства Карелин, привыкший работать устарелыми методами, «обломок культа», типичный «волевой руководитель», не понимающий, как говорит кто-то из героев, что «с сегодняшним народом так нельзя»,— и комсомольская бригада Виктора Муромцева, умные, интеллигентные ребята, к которым не подступишься одними только понуканиями да посулами длинного рубля.
Три времени года (1965)
«Ребята как ребята. Молодость! Романтики у них хоть отбавляй. Строители величайшей в мире плотины. Слава. Деньги». Так размышляет о них Карелин. Но уже жена его, влюбленная в комсомольского бригадира, резонно замечает, что «все не так просто». Фильм, к сожалению, кончается раньше, чем постигаешь искомую сложность. Нас без конца убеждают, что не деньги, не слава, не пустые романтические фразы ведут этих ребят по жизни... Но что же, что?
Где-нибудь, в пустыне или в тундре,
Почта нас найдет в конце концов.
Вы пишите нам туда, где трудно,
Мы не ищем легких адресов.

Вот и ответ. Страсть к трудным дорогам. Не слишком ли просто? И не подозрительно ли много наверчено вокруг дороги? И жуликоватый прораб с фальшивыми нарядами, и дежурный негодяй, обманывающий сначала хорошую девушку, по-том—трудовой коллектив, и болезненно мнительный бригадир, неизвестно отчего убеждающий следователя, что виноват во всей истории он сам и никто другой... Петляют «стежкой-дорожкой» герои, чтобы выбрать свой путь в жизни... Верный? Единственно возможный? Необходимый? Путь-призвание? Нет. Трудный путь. Вот их ориентир, вот точка приложения всех усилий.
Идея так наглядна и так поверхностна, что не-понятно, зачем понадобились такие средства, как драматургическая «раскованность», «мягкие» мизансцены, стилизация под хронику? Может быть, более верно и честно было бы, не мудрствуя лукаво, взять художественные средства из арсенала добротной беллетристики? Под стать этой инфантильно бодрящей песенке. Чтобы сложился фильм простодушный, открытый, без потуг.
Еще одна причина, облегчающая маскировку «под серьез»,— абстрактность моральных категорий, которыми оперирует наш кинематограф. Когда к исходу первого послевоенного десятилетия художники восстали против нормативов рационалистической эстетики, самым надежным проводником им показались чувства. Оживление нашего кинематографа, как мы все помним, началось в жанре мелодрамы. За мелодрамой всегда
кроется приблизительная трактовка облюбованного материала. Потом, когда сам предмет исследования усложнился, выяснилось, что ставка на «голые» чувства тоже несет в себе опасность схоластики. Вместо рационалистических догм замелькали догмы эмоций. Абстракция Любви (не этой любви этого человека, принадлежащего данному времени, данной социальной группе, а некая вневременная, внесоциальная категория). Абстракция Дружбы (с подабстракцией «мужской дружбы»). Абстракция Доброты и абстракция Жестокости. Абстракция Дела и абстракция Равнодушия. Абстракция Зла Войны и абстракция Гуманности.
В «Войне и мире» у Л. Толстого Ипполит, чуть зашла речь о какой-то «настоящей дороге», замечает вслух: «Это варшавская дорога, может быть?» Далее я с удовольствием процитирую пол-абзаца:
«Все оглянулись на него, не понимая того, что он хотел сказать этим. Князь Ипполит тоже с веселым удивлением оглядывался вокруг себя. Он так же, как и другие, не понимал того, что значили сказанные им слова. Он во время своей дипломатической карьеры не раз замечал, что таким образом сказанные вдруг слова оказывались очень остроумными, и он на всякий случай сказал эти слова, первые пришедшие ему на язык. «Может, выйдет очень хорошо, — думал он,— а ежели не выйдет, они там сумеют это устроить...»
Чего греха таить, устроить — это мы умеем. Наши беллетристы с полным правом рассчитывают на поддержку наших критиков в эквилибристике многозначительными туманностями.

Вот, скажем, живет на свете доктор Бондаренко. «Он не только сам живет по нормам коммунистической морали, что дало повод некоторым мещанам называть его Дон-Кихотом, но и своих сыновей воспитывает в том же духе. И сыновья оказываются достойными своего отца, хотя им часто приходится преодолевать самые разные, часто комические жизненные затруднения».
Это я цитирую анонимного автора аннотации к фильму «Дети Дон-Кихота». Редкий случай, когда замысел картины изложен немногословно и с исчерпывающей полнотой. Ибо в фильме, на мой взгляд, нет ничего, что не было бы упомянуто в этих двух фразах.
Дети Дон-Кихота (1965)
Попробуем, например, поискать противников доктора Бондаренко, тех, кто, по всем канонам, от Аристотеля до Юнаковского, должен противостоять главному герою. Где они, эти самые мещане, рядом с которыми он выглядит Дон-Кихотом?
Выслушаем их антидонкихотские резоны. Почему они живут иначе, чем наш благодушный идеалист-доктор? Только ли потому, что хотят так жить? Или есть еще какие-то обстоятельства, из-за которых земля не стала еще обителью одних докторов Бондаренко?
Увы, никто не ответит нам, не разъяснит темных мест. Ибо всякому недон-кихоту вход в фильм просто-напросто запрещен.
Вот жена доктора. Поначалу она безбожно пилит его за «мягкотелость» и «неумение жить», но довольно скоро выясняется, что все это так, на словах, а на самом деле она в муже души не чает и в аналогичных ситуациях, не задумываясь, поступает, как он. Дон-Кихот в юбке.
Вот — дети. Они посмеиваются над отцом, иногда довольно зло. Но не кончится еще и первая половина фильма, как станет ясно, что все они — дон-кихоты-малолетки. Один, художник, благородно сдерживает натиск влюбленной в него директорши кинотеатра и, выкраивая время от малевания афиш, под угрозой увольнения самоотверженно трудится над каким-то необыкновенным панно, которое тут же, разумеется, берет первое место на каком-то конкурсе. Другой сын, помоложе, в стремлении помочь веснушчатой девушке, легкомысленно навязывает ей средство, вызывающее обратный результат; увидев плоды собственного легкомыслия, он тут же, чтобы за-гладить грех, предлагает руку и сердце. Третий сын, еще совсем младенец, с буханкой хлеба и бутылкой молока пытается бежать в Африку — опять же, чтобы помочь неграм в освободительной борьбе с колонизаторами.
Нет, донкихотство здесь наследственное. И это тем трогательнее, что сыновья доктора Бондаренко, как выясняется в финале,— приемыши.
Этот уютный донкихотский мир надежно изолирован от серой будничной жизни, но в двух-трех местах налаженность его все же дает трещину. Невольно возникает, например, вопрос: откуда берутся дети? Не вообще, а вот эти, приемыши? Кто их несчастные матери, из-за каких-таких не-донкихотских причин решились они оставить чужому дяде родных своих кровиночек?
Одну из этих женщин (мать четвертого младенца, которого усыновит ангелоподобный доктор) нам показали со спины и с почтительного расстояния — замершую в красивой позе, с распущенными волосами. Нам бы в лицо заглянуть. Не надейтесь! Абстракция донкихотства разлетелась бы от этого впрах! Она существует только за счет незоркости, неведения, недоумевания. Простой инстинкт самосохранения толкнул создателей фильма подальше от этой опасной фигуры. Бог с ней! Она где-то там, где жизнь с ее сложностью. А мы здесь — где стерильный мир беспримесных помыслов и чистых поступков.

Где пройдем, разбегаются
По тайге огоньки.
Все на свете сбывается
С нашей легкой руки!

Благородный, но наивный солипсизм — вот что роднит семейство Бондаренко с бригадой молодых строителей, отважно, одним лишь усилием воли одолевающих и искушенного карьериста и небывалый паводок. За давностью времени не-известно, с чьей именно легкой руки, но мнимые коллизии и мнимые ответы на вопросы, заданные жизнью, получили в нашем кино права гражданства наравне с комбинированными съемками.
Вот где корень проблемы «среднего фильма». Легкость трансформации «под серьез» толкает его на переодевание, маскировку, мистификацию. Кажется, только в кино продажа товара «по цене, выше обозначенной», не карается законом. А потом мы удивляемся, что падает выручка в кинозалах, и маститый критик задается риторическим вопросом: а почему это, собственно, фильм, удостоенный премии международного фестиваля, дал меньший сбор, чем зарубежная коммерческая поделка, о которой в достойном киноведческом кругу и говорить неприлично. Дежурные призывы к созданию лент развлекательных, с напряженной, захватывающей интригой, тоже отчего-то обращаются к авторам этих самых «больших», «серьезных» произведений и обходят именно те картины, где острый, изобретательно выстроенный сюжет, откровенная зрелищность были бы всего естественнее.
Упреки не по адресу, а потому несправедливы.
Мы валим здесь с больной головы на здоровую. Ибо есть фильмы-размышления. О жизни, о времени и, естественно, о себе. И есть фильмы для отдохновения. «Игра сущностных сил».
Нужны и те и другие. И если вторые маскируются под первые, от этого бывает плохо им обоим.

******

Закончив статью, я испугался. Привиделся мне режиссер, каких много. Схватив меня за пуговицу, он объявил:
Послушайте, я задумал сделать «средний фильм».
Прекрасное намерение,— говорю я.
Но как бы мне приступить к делу, чтобы, не дай бог, не получился шедевр. Знаете, были случаи — «Чапаев» или вот еще «Баллада о солдате». Если подходить с ваших позиций, трудно пришлось бы их создателям...
Тут вы неправы, — говорю я мягко.— Как раз и в первом и во втором случае намерения создателей были очень скромными, без игры новациями, без широковещательных манифестов. Потом, глядь, выяснилось, что эти фильмы — шедевры. Что ж, тем лучше!

И все-таки, согласитесь, очень странно делать фильмы не по жанрам, а, простите, по сортам. И у каждого сорта — свой прейскурант. Что вы там рекомендуете «среднему фильму»?
«Среднему фильму» я не рекомендую: морально-этические абстракции;
философию на пустом месте, стоп-кадры, ретроспекции; «рваный» сюжет; «птичьи» и «рыбьи» ракурсы; «драматизм подробностей»; воспоминания о фильмах Феллини или Годара; «мягкие» мизансцены; «плавный» монтаж...

Остановитесь!— вскричал он в отчаянии. - Пожалуй, я уж лучше сделаю шедевр!
Валяйте,— сказал я. А про себя подумал... (см. начало этой статьи).

Подписаться на рассылку новостей
персоны

обсуждение >>

№ 1
Ольга Май (Зеленоград)   2.04.2017 - 14:07
Н-да, многие средние фильмы 50-60 годов теперь смотрим как шедевры. Самое замечательное время для советского кинематографа. Для зрителей - уж точно. Все познается в сравнении читать далее>>
Фильмы-бойцы

Фильмы-бойцы

Сделать хорошую военную картину во время войны — дело весьма сложное.
Кино-Театр.ру Фейсбук
Кино-Театр.ру Вконтакте
Кино-Театр.ру Одноклассники

Афиша кино >>

комедия
Великобритания, 2017
триллер
Австралия, США, 2017
боевик, приключения
США, 2017
триллер, фильм ужасов
США, 2016
военный фильм, драма, мелодрама
Россия, 2017
биография, военный фильм, исторический фильм, триллер
Великобритания, Франция, Чехия, 2016
боевик, научная фантастика, приключения
США, 2017
комедия
Франция, 2017
боевик, комедия, криминальный фильм
Италия, 2017
все фильмы в прокате >>